Смерть в сельве


Издательство "Вече", 2009 г.


Глава седьмая
 
6 декабря 1903 года
«Сегодняшней ночью в лагере произошел страшный переполох. Когда все уже были готовы отойти ко сну, раздался приглушенный рык ягуара, и огромная пятнистая кошка вышла из зарослей прямо к нашей стоянке. Индейцы перепугались, но я быстро схватил свой винчестер и пальнул в зверя несколько раз. В спешке я промахнулся, и ягуар моментально скрылся в ночи, но индейцев это нисколько не успокоило. Всю оставшуюся часть ночи они не сомкнули глаз, твердя постоянно, что злой дух посетил их, предвещая каждому неслыханные беды, ибо настоящий ягуар никогда не выйдет к людям, чей лагерь окружен кострами, как наш. Поутру все они были не только подавлены морально, но и не могли двигаться быстро из-за бессонной ночи, а потому нам приходилось устраивать привалы едва ли не через каждые полчаса. К вечеру мы преодолели не более пяти миль пути. Индейцы удручены и напуганы, и постоянно молятся, со страхом озирая джунгли. В их глазах я вижу ужас, каковой может испытывать только дикий человек, отягощенный суеверием и первобытным невежеством. С наступлением темноты страх их настолько усилился, что некоторые даже не смогли есть, когда повар позвал их к ужину».
Январь 1530 года.
Территория современного штата Чиапас
 
Идущий по тропе индеец резко остановился, когда из-за поворота неожиданно появилась группа всадников. Он удивленно уставился на ужасных, странных зверей, на которых восседали люди в поблескивавших в лучах утреннего солнца латах, и, испуганно крича, бросился бежать прочь.
Гарсия свистнул помчавшихся следом собак, и натянул поводья, останавливая коня. Взмах руки, и два всадника поскакали за исчезающим за поворотом дикарем. Они быстро нагнали его, подъехали с двух сторон и, подхватив за руки, потащили назад к своему командиру. Маленький, худой человечек лет шестидесяти, которого солдаты волочили между своих громадных коней, мало походил на преследуемых ими гонцов. Всадники подтащили его к Гарсии, бросили наземь. Старик сжался в комок, прикрывая голову руками и не рискуя подняться, а Гарсия направил на него коня. Бедняга, подпрыгнув на четвереньках словно маленькая обезьянка, быстро отскочил в сторону от надвигавшихся копыт. Испанец рассмеялся и, припоминая слова из языка майя, спросил:
— Кто ты?
 
Старик в ужасе поднял глаза на возвышавшегося над ним бородача и что-то быстро залепетал. Гарсия спешился, схватил стоявшего на коленях индейца за волосы, а затем резко дернул его голову вверх.
— Говори медленно, дикарь.
Старик вскрикнул от боли и испугано проговорил, указывая в сторону изгибающейся тропы:
— Деревня. Там.
— Ты видел гонцов-чонталей? — Испанец медленно вытащил из ножен остро отточенный клинок и приставил его к горлу краснокожего.
— Нет. — Старик дрожал от страха. Тоненькая струйка крови скатилась по его шее на впалую грудь.
— Не лги мне, старая обезьяна, — глаза испанца сверкали от ненависти.
— Я не видел их. Видел только их следы… Я могу показать. — Губы индейца дрожали, а узловатые пальцы застыли около приставленного к шее клинка, будто могли защитить его от острого лезвия.
Гарсия оттолкнул старика и приказал одному из притащивших его солдат:
— Посади на привязь, чтобы не сбежал.
Солдат тут же бросился выполнять распоряжение. Резким движением он поднял индейца на ноги, завел ему руки за спину и так туго стянул их веревкой, что пальцы бедняги безвольно скрючились и посинели, а вены на запястьях вздулись настолько, что, казалось, через мгновение лопнут от переполнявшей их крови. Старик громко застонал от боли, и солдат резко ударил его мыском сапога в щиколотку. Ноги несчастного подкосились, и он вновь рухнул на колени. Затем испанец потянул веревку к его шее, обмотал вокруг нее и затянул узел, а оставшийся конец длиной около полутора метров зажал в руке. Вставив ногу в стремя, он вскочил на коня, и потянул веревку на себя, принуждая индейца подняться. Старик с трудом встал на ноги, испуганно оглядывая пришельцев. Он боялся их, боялся их страшных зверей, на которых они передвигались. До их деревни давно доходили слухи о жестоких белокожих бородачах, ездивших верхом на огромных чудищах, но своими глазами он увидел их впервые.
Солдат дернул веревку, поставил ногу старику на плечо и смеясь повернулся к своему командиру:
— Гарсия! У меня теперь тоже есть верный пес.
Гарсия никак не среагировал на шутку. Он тронул коня и, проезжая мимо согнувшегося под сапогом испанца старика, бросил:
— Поможешь найти гонцов — оставлю тебя жить.
Через несколько минут испанцы выехали на прогалину. Впереди поблескивали голубые воды небольшого озера, и страдавшие от жажды лошади инстинктивно потянулись к нему, сопротивляясь воле своих хозяев. Собаки, радостно повизгивая, помчались к воде и начали жадно лакать. Люди хотели пить не меньше, чем животные, но были более осторожны в своих действиях. Именно здесь их могла поджидать засада. Солдаты осмотрелись. Тропа раздваивалась — одна уходила влево и огибала озеро, а вторая вела вправо, к индейской деревушке. Хижины ее группировались вокруг площади, на которой стояла невысокая каменная пирамида с храмовой постройкой наверху. Судя по суете, царившей в деревушке, краснокожие уже прознали о появлении нежелательных гостей.
Гарсия понимал, что в первую очередь людям и лошадям надо дать время отдохнуть и напиться воды. Подъехав к озеру, он выставил охрану по периметру, после чего разрешил остальным солдатам спешиться и подойти к воде. Испанцы действовали четко. Они разбились на четверки, и пока один солдат держал под уздцы четырех лошадей, трое его товарищей пили и наполняли водой свои бурдюки.
Собаки резвились в воде и тявкали, словно щенки, заигрывая с плескавшими в них водой солдатами. Гарсия вытер рукавом мокрый рот, подошел к своему коню и свистнул собак. Те, повинуясь приказу хозяина, нехотя выбрались на берег, отряхнулись, окатив брызгами находившихся рядом людей, и неспешно побежали к хозяину. Одна из них задержалась, склонила морду к земле и принюхалась, поводя черным носом. Она сделал два шага в сторону, а затем, резко отпрянув, взвизгнула и начала чихать. Гарсия улыбнулся забавному поведению любимицы, но собака закрутилась на месте, чихая и стараясь лапой смахнуть с носа невидимого врага. Испанец быстро подошел к ней, присел на одно колено и осмотрел нос животного, после чего провел пальцами по земле и поднес их к глазам. Резкий запах ударил ему в нос, а на кончиках пальцев остались ясно видны следы красного порошка. Чертыхнувшись, Гарсия взял собаку за ошейник и, подтащив к озеру, обмыл ей морду водой. Псина не сопротивлялась, полностью доверяя хозяину, а когда он закончил и пришло облегчение, лизнула его в щеку, а потом вдруг снова задрала вверх морду и, задергав брылами, громко чихнула. Испанец рассмеялся, потрепал собаку по холке, после чего легонько шлепнул ее по бедру, приказывая выбираться на берег. Он ополаскивал руки, смывая прилипшие шерстинки, когда голос одного из солдат привлек его внимание.
— Гарсия, индейцы что-то замышляют!
Испанец тут же выпрямился и посмотрел в сторону деревушки. Около сотни воинов, разодетых в яркие хлопковые накидки, вооруженные луками и копьями, стройными рядами двигались в их сторону, прикрывая тела круглыми щитами. Впереди шли три бойца в красочных головных уборах из длинных разноцветных перьев кецаля[1]. В руках они держали копья, чьи древки были обернуты шкурой ягуара и украшены яркими перьями попугаев. Гарсия призвал солдат готовиться к бою, быстро вышел на берег и вскочил на коня. Он выстроил своих людей в линию и, выехав вперед, взмахом руки приказал солдатам следовать за ним. Когда стороны разделяло не более двухсот метров, индейцы остановились и один из них твердым шагом направился к испанским всадникам. Гарсия на мгновение поймал себя на мысли, что залюбовался дикой красотой этого сына сельвы, с грацией кошки двигавшегося навстречу смертельной опасности. Длинные перья кецаля на его головном уборе развевались на ветру, едва не касаясь земли, и обрамляли силуэт индейца, словно лучи яркого, разноцветного солнца, придавая ему вид странного лесного бога. Гарсия тронул коня шпорами и поехал ему навстречу.
Они остановились между шеренгами бойцов метрах в десяти друг от друга. Гарсия возвышался на своем скакуне над индейским лидером, глядя на него сверху и размышляя, что может убить его в одно мгновение. Он понимал, что индеец знает об этом, но не видел страха на его раскрашенном черной краской лице.
— Я говорю на твоем языке. Говори, но медленно, — начал он.
— Я батаб[2] этого селения. Мое имя Кин[3]. Что надо тебе на моей земле, чужеземец?
— Мне надо пройти по тропе. — Схватка с сотней краснокожих воинов не входила в планы Гарсии. Он не боялся их, но ему следовало спешить, чтобы нагнать гонцов. — Я пришел как друг. Мне надо только пройти по этой тропе.
— Ты лжец, чужеземец. — Кин указал рукой в сторону линии испанских всадников, один из которых держал на веревке связанного старика. — Ты пришел как враг. Ты пленил моего человека. Ты не знал, что здесь столько воинов, готовых защитить его.
Гарсия почувствовал, как гнев вскипает в его сердце. Грязный язычник, посмевший так дерзко говорить с белым человеком! Дьявольское отродье, осмелившееся выговаривать рыцарю католической веры!
— Я пройду по этой тропе — хочешь ты того или нет. Старика я тебе отдам, но взамен мне нужна еда для моих людей и животных. Встанешь на моем пути — я убью тебя и уничтожу твою деревню.
Индеец помолчал некоторое время, глядя в глаза испанца, только желваки ходили на его скулах. Затем он медленно поднял руку вверх. От строя воинов отделился человек с зажженным факелом в руке и бегом направился к ним. Оказавшись рядом с предводителем, он воткнул его в землю, после чего сразу вернулся в строй. Кин показал глазами на горящий факел и жестко произнес:
— Я даю тебе время, чужеземец. Ты должен отпус­тить старика и вернуться назад по тропе. Если ты еще будешь здесь, когда догорит факел, я атакую тебя.
Гарсия попытался что-то ответить, но индеец повернулся к нему спиной и медленно пошел в сторону своих рядов. Испанец плюнул ему вслед и крикнул, чтобы привели пленника. Когда приказание было исполнено, Кин уже стоял впереди шеренги воинов, наблюдая, как один из всадников передал предводителю чужеземцев веревку, на которой, словно собаку, тащил старика. Гарсия нагнулся, схватил несчастного за волосы и, потянув на себя, быстрым движением острого клинка отсек ему голову.
— Отец! — в бессильной ярости вскричал Кин.
Январь. Наши дни.
Город Кампече, штат Кампече
 
Ник пролежал под присмотром Мигеля пару дней, после чего старик разрешил ему вставать с постели и гулять во дворе. Мари не отходила от него ни на шаг, став ему заботливой няней, готовой в любую минуту прийти на помощь. Он был для нее настоящим героем, и я видел, какими восхищенными глазами она смотрела на него и как мужественное сердце моего ранимого соотечественника не выдержало такой нагрузки. В какой-то момент мне показалось, что, исчезни вдруг весь окружающий их мир, они бы этого даже не заметили. Я решил им не мешать и, поскольку Мигель с Диего настояли на том, чтобы мы провели оставшиеся дни в их доме, съездил в отель и перевез к ним наши вещи. Едва ли где-нибудь нашлись бы более радушные хозяева, чем наши новые мексиканские друзья.
На третий день после происшествия на аллее я позвонил Камиле. Говорить о случившемся я не собирался, но она будто почувствовала, что в программе нашего путешествия возникли непредвиденные изменения. Вопрос следовал за вопросом, я юлил, пока она не спросила, в каком отеле мы остановились. Частный домик мексиканских друзей на окраине Кампече еще больше насторожил ее, а когда я назвал район города, в котором располагался сей домик, она напряженно рассмеялась и сказала, что это район трущоб. Отпираться далее стало бессмысленно. Выслушав мой рассказ, Камила некоторое время молчала, после чего спросила:
— Вы обращались в полицию?
— Нет, — ответил я. — Нам не очень хочется впутываться в разбирательства. На это уйдет время.
— Эти люди могут искать вас.
— Насколько я понимаю, это их сейчас ищут друзья Диего.
— Ты уверен, что вам не нужна помощь? — ее голос был крайне взволнован. — Я могу приехать и решить все вопросы с властями и больницей для Никиты.
— Не переживай. Да и потом, любовь, конечно, великая сила, но властям она не указ, — слегка поддел ее я.
— Я офицер полиции, — сказала Камила после короткой паузы.
— Кто-кто?
— Я офицер криминальной полиции и могу связаться с нашим управлением в Кампече. Вам не будут чинить препон для дальнейшего путешествия.
— Ты хочешь сказать… Если я тебя правильно понял… — ее слова обескуражили меня. — Ты говоришь о том, что та замечательная, хрупкая девушка, с которой я познакомился в Канкуне, зарабатывает деньги тем, что гоняется за кровожадными убийцами?
— Да, — спокойно ответила Камила. — Бывает, что и гоняюсь.
— Если я скажу, что удивлен, это не отразит всей полноты моей крайней растерянности.
— Понимаю, — ее развеселила моя реакция. — Потому и не говорила тебе об этом. Мужчины почему-то пугаются, когда узнают, кем я работаю.
— Да нет. Пожалуй, я все больше восхищаюсь тобой.
К концу разговора Камила полностью успокоилась, и мы попрощались, предварительно договорившись созвониться после нашего приезда в Чиапас. Положив трубку, я вошел в комнату, где за столом сидел Мигель. Он пил чай и, заметив меня, жестом пригласил присоединиться к нему. По телевизору показывали новости. Старик убавил звук, достал еще одну чашку и налил в нее чаю.
— То ожерелье, что на шее у Ника, — сказал он. — Ты говоришь, что его подарил лакандон. Как это произошло?
— Да, — ответил я, размешивая в чашке сахар. — Он работает официантом в одном из ресторанов Мериды, где мы ужинали, а потом подвезли его до Кампече. По дороге возникла неприятная ситуация, и мы помогли ему. Вы спрашиваете об этом второй раз. Почему?
— Вы раньше встречали лакандонов? — уклонился он от ответа.
— Ник первый раз в Мексике. А я в прошлом году встречал их около Бонампака. Необычные люди. Я видел фотографии лакандонов конца XIX века. Мне показалось, что с тех пор они ничуть не изменились — все те же снопы длинных черных волос и белые хлопковые балахоны, больше похожие на жен­ские ночные рубашки, — ответил я, все еще не понимая, к чему он клонит.
— Да, они до сих пор охотятся с луками и духовыми трубками. — Мигель засмеялся, а потом, тяжело вздохнув, с некоторой тоской в глазах задумчиво добавил: — В молодости, после окончания университета, я около десяти лет работал врачом в сельве Чиапаса среди разных общин лакандонов… У меня осталось среди них много друзей, хотя некоторых уже, наверное, нет в живых. Если окажетесь в их краях, напомните старикам обо мне, Мигеле Родригесе. Скажите, что вы мои друзья, и они покажут вам сельву такой, какой ее не увидит ни один турист.
— Спасибо, — поблагодарил его я, решив, что надо обязательно воспользоваться его предложением.
— Мне очень хочется как-то отблагодарить вас, — продолжил Мигель. — Если бы я был помоложе, то с радостью бы сам поехал к ним вместе с вами… Ладно, — он и встал из-за стола, — мне пора отправляться на работу в клинику.
— Так почему вы спрашивали об ожерелье Ни­ка? — я хотел удовлетворить свое любопытство.
— Нефритовые бусы? — Мигель на мгновение задержался, повернулся ко мне, некоторое время размышляя, говорить или нет, но потом сказал: — Я видел их раньше. В сельве. Их носил один молодой шаман… Он мог видеть то, что сокрыто от глаз обычных людей, и его слова слишком часто оказывались правдой, чтобы относиться к ним с пренебрежением… Сейчас ему должно быть приблизительно столько же лет, как и мне, и я думаю, что тот шаман и старик, которого встретили вы, — один и тот же человек.
Минут через десять после ухода Мигеля я вышел на улицу. Неподалеку от дома, устроившись в тени деревьев, в стареньком кресле-качалке сидел Ник. Он покуривал сигарету и с мрачным видом перелистывал местную газету. Я подошел к нему и спросил:
— Где Мари?
— Пошла с матерью делать покупки, — буркнул он, уткнувшись в газету.
— Как себя чувствуешь?
— Нормально, — раздраженно проворчал он.
— Хочешь побыть один?
— Да, — не отрывая взгляда, ответил он, и я, пожав плечами, повернулся, намереваясь уйти.
— Подожди, поговорить надо, — раздосадованно остановил меня он. — Мне две ночи подряд снятся кошмары.
— Не волнуйся. В твоем состоянии это не удивительно, — постарался успокоить его я, присаживаясь рядом на корточки.
— Да нормально я себя чувствую. Дело не в этом. — Ник несколько замялся и поправил на шее нефритовое ожерелье, будто оно мешало ему дышать. — Ты только не смейся надо мной. Хорошо?
— Хорошо, — пообещал я.
— С того самого дня, когда произошла эта драка на аллее, мне постоянно снится один и тот же сон. Очень страшный сон, — он снова замешкался, обдумывая, стоит ли посвящать меня в свои сновидения, а затем продолжил: — Ладно. Если говорить коротко, то ко мне является череп Каб-Чанте. То есть не он сам, а сперва мне снится какой-нибудь человек, обязательно индеец в одежде древних майя, или животное — ягуар или олень, и все идет хорошо, но потом вдруг из них начинают извергаться потоки крови, кожа сползает, обнажая мышцы, и изнутри проступает человеческий череп. Он именно такой, как его описывал старый Пабло — резной и усеян камнями. Он смотрит на меня пустыми глазницами… Они пустые, но я точно знаю, я чувствую, что он видит меня насквозь. Кровь существа, из которого он появляется, заливает его. Он начинает… я не знаю, как это назвать… — Ник снова замолчал. Выглядел он удрученным и подавленным, и я не стал перебивать его, давая ему возможность собраться с духом. — Все это очень пугает меня, но не это главное. Он твердит, что драка на аллее и мой порезанный живот не случайны. Это наказание за мои действия… за непочтительное поведение в храме на пирамиде… Ну, ты помнишь… с панамкой… и наказание это не последнее. — Ник снова замолчал. Я видел, как начало подрагивать веко на его правом глазу. Он потер глаз рукой, а затем задумчиво продолжил: — Он говорит, что если я хочу, чтобы неприятности закончились, то должен сделать кое-что.
— Что? — спросил я, подбадривая его, потому что он вновь умолк.
— А вот этого я как раз не знаю! — Ник поднял на меня глаза, и я увидел, что бедолага по-настоящему напуган. — Он не успевает договорить, потому что каждый раз, когда он начинает говорить, я просыпаюсь в холодном поту.
— Боюсь, Ник, что тогда твоя миссия невыполнима. В следующий раз, когда он выйдет с тобой на связь, так ему и объясни, — я попытался перевести наш разговор на шутку, чтобы он стал относиться к своим сновидениям с долей иронии, но это не сработало.
Ник хмуро взглянул на меня.
— Зря ты так. Неспроста все это, — он был на редкость серьезен и напряжен. — Вещие это сны.
— Ты не волнуйся, Ник. У тебя было серьезное ранение, и, возможно, это его последствия.
— Я же сказал, что все хорошо. — Ник задрал рубашку, оголяя живот. — Мигель даже разрешил не перевязывать его. Говорит, так быстрее заживет.
Мне пришлось с ним согласиться. Шрам шел через весь живот, но выглядел уже довольно сносно.
— Мигель сказал, что, если будет заживать такими темпами, он швы мне снимет через пару дней.
— Хорошо, — кивнул я.
Рассказывать ему о разговоре с Мигелем о нефритовом ожерелье и молодом шамане, который его когда-то носил, я не стал, решив, что Ник, напуганный своими снами, может начать проводить какие-то ненужные параллели между легендой, шаманом и подаренным им ожерельем. В том, что старый индеец-официант и молодой шаман из юности Мигеля были одним и тем же человеком, я почему-то не сомневался. Может, мне просто хотелось так думать, тем самым становясь частью некой запутанной и весьма экзотической истории, может быть, это была просто интуиция…
Мигель, как и обещал, снял швы спустя два дня. Ник чувствовал себя хорошо, будто ничего и не произошло с ним несколько дней назад. Можно было только позавидовать его отменному здоровью. Диего с Мари посвящали нам все свободное время, показывали город. Зная наш интерес к древней культуре своей страны, первым делом они отвезли нас в Мусео-де-Эстелас-Майяс — городской музей, где мы смогли насладиться зрелищем не только реликвий индейской культуры, но и осмотреть коллекции колониального искусства, испанского оружия и не менее любопытные трофеи, захваченные и пиратами, и у пиратов. Диего с Мари осматривали музейные экспозиции с не меньшим интересом, чем мы, хотя я думал, что они начнут скучать уже через полчаса. Программа, задуманная ими, была столь насыщенна, что за два дня они смогли показать нам все кампечийские достопримечательности, и теперь мы знали их город как свои пять пальцев. Иногда к нам присоединялись друзья Диего, и большой, шумной компанией мы отправлялись на пляж или в один из ночных клубов, где беззаботно проводили время, радуясь мексиканской жизни изнутри. Это было замечательно, поскольку человек никогда не узнает чужую страну и поймет ее, если не постарается посмотреть на окружающий мир глазами ее жителей, пожить их жизнью и окунуться в мир их радостей и проблем.
Друзья Диего, как и он сам, были людьми небогатыми и не могли позволить себе многого, но с радостью отправлялись вместе с нами, чтобы посидеть за кружкой пива, поболтать и потанцевать. Да и мы не могли отказать себе в удовольствии потанцевать с мексиканскими девушками. Как же они танцуют! Я до сих пор не понимаю, что происходит и какие такие витамины начинают выделяться в мужской голове, когда рядом с ним танцует мексиканка. Самый убогий и трижды косолапый мужик начинает чувствовать себя лучшим танцором и величайшим мачо в мире. Какой бы сколиоз ни мучил его веками и сколько бы врачей ни билось над его искривленным позвоночником, достаточно одного танца с мексиканкой, чтобы его плечи гордо расправились, а позвоночник вытянулся в струну.
Лишь однажды мелкая неприятность едва не испортила нам настроение. Я не видел, что произошло, но, когда возвращался к нашему столику после очередного танца, вдруг заметил, что Диего стоит у стены, держа за грудки какого-то парня. Тот опускал глаза и нервно оправдывался, а Диего жестко выговаривал ему. К ним подошло еще двое незнакомых мужчин, и я хотел было вмешаться, но те извинились перед нашим другом, о чем-то поговорили с ним, после чего быстро покинули клуб, уведя с собой парня, вызвавшего недовольство Диего. Он не захотел говорить с нами на эту тему, но Мари позже объяснила Нику, что в прошлом Диего и его друзья состояли в одной из крупных молодежных банд, но теперь, повзрослев, начали гонять со своих улиц наркоторговцев, жестоко избивая их, если те сразу не понимали предупреждений и продолжали появляться в их районе. Больше мы к этой теме не возвращались, и наш дальнейший отдых не был омрачен какими-либо неприятностями.
Ник без остановки жаловался на ночные кошмары, мешавшие ему спать спокойно, однако это благотворно сказывалось на его отношениях с представительницами прекрасного пола, внимания которых он стал всячески избегать. Я был только рад такой перемене, поскольку более не желал краснеть за не­обузданную сексуальную распущенность своего друга. Я полагал, что, как только мы снова продолжим наше путешествие, новые впечатления приведут психику Ника в порядок и кошмары перестанут беспокоить его.
Целая неделя пролетела незаметно, словно один день. Живот Ника зажил, и ничто не мешало нам продолжить путешествие в Чиапас. Мы собирались доехать до реки Усумасинта, разделяющей Мексику с Гватемалой, и по ней на лодке добраться до развалин старого города майя Яшчилана. Путь был долгим, и мы покинули Кампече еще до рассвета, дабы часть пути провести не под палящим дневным солнцем. Семья Родригес провожала нас в полном составе. Мигель держал в руках небольшой сверток:
— Мне бы очень хотелось отблагодарить вас за спасение Мари. У меня небольшой подарок. Думаю, вам будет интересна эта вещь. Я нашел ее в сельве, когда работал среди лакандонов. Как-то раз неподалеку от озера Мирамар мне пришлось заночевать в лесу, и я набрел на небольшую сухую пещеру, где обнаружил сгнившие тряпки, по-видимому одеяла, старый, покрытый ржавчиной винчестер и эту книгу. Она была плотно завернута в промасленные кожи и втиснута наверху в расщелину между камней, чтобы ее не достали животные.
Я взял протянутый мне сверток и развернул его. Это оказалась не книга, а небольшая тетрадь в кожаном переплете, с хорошо сохранившимися, пожелтевшими страницами. Хозяин ее, несомненно, относился к ней с большой бережливостью, стараясь уберечь от непогоды и случайных повреждений. Мелким убористым почерком было исписано всего несколько листов, но на первой странице большими, изящными буквами было выведено на английском языке «Дневник Брэда Честера о путешествии по мексиканской сельве в годах 1903 и 1904».
Мари с матерью всплакнули, а Мигель с Диего крепко пожали нам на прощание руки. Старик растроганно обнял каждого из нас, словно родных сыновей, и благословил, осенив крестным знамением. Было трудно расставаться с нашими новыми друзьями, которых мы успели полюбить всей душой. Неделя, проведенная в их доме, пролетела незаметно. Очень хотелось побыть у них еще хотя бы пару дней, но мы намного выбились из запланированной программы путешествия.
Родригесы долго стояли около своего дома и махали нам вслед.


[1] Кецаль (Pharomachrus mocinno) – птица, распространенная в джунглях Центральной Америки. Самцы имеют красивые хвостовые перья, длинной до 80 см. Кецаль считался священной птицей у ацтеков и майя. Сегодня эта птица охраняется законом, и является национальной эмблемой Гватемалы.
[2] Батаб – наместник правителя в деревне майя.
[3] Кин (майя-лакандоны) - Солнце.


Глава восьмая
 
8 декабря 1903 года
«Сегодняшней ночью сбежали носильщики, прихватив с собой всю мою поклажу. Проводник тоже скрылся вместе с ними. Проснувшись с первыми лучами солнца, я вышел из палатки и обнаружил, что остался наедине с сельвой без проводника, вещей и припасов. Трусливые, суеверные свиньи покинули меня, пока я спал, и ушли в неизвестном направлении. Где я нахожусь в данный момент и в каком направлении мне следует двигаться, я знаю лишь приблизительно, но это не пугает меня, поскольку я не новичок в сельве и могу выжить в ней не хуже любого индейца. Предыдущие экспедиции многому научили меня. Из всех вещей у меня остался только винчестер, с которым я не расстаюсь даже ложась спать, фляга с водой да палатка.
Поутру я снова слышал далекий рык ягуара, а днем, взобравшись на холм, видел его. Он следует за мной, и мне представляется прекрасная возможность заполучить его великолепную шкуру, которая послужит прекрасным украшением гостиной моего дома в Нью-Йорке».
Январь 1530 года.
Территория современного штата Чиапас
 
Языки пламени, словно стая грифов-падальщиков, с жадностью пожирали остовы индейских хижин, а поляна перед деревушкой была усеяна десятками трупов воинов. Их изуродованные тела не оставляли сомнений в том, кто оказался их противником. Только белокожие пришельцы обладали оружием, способным легко разрубать человека надвое. Легкий порыв ветра на мгновение рассеял клубы едкого дыма, и Чимай увидел почерневшие от копоти тела женщин и детей, повешенных за шею на ветвях огромной сейбы. Кими, Бог Смерти, торжествовал здесь свою победу.
Чимай на мгновение остановился, внимательно осмотрелся, а затем, осторожно ступая через останки погибших людей, медленно двинулся к деревушке. Он не видел ни единой живой души, и только вездесущие обезьяны оглашали окрестности испуганными криками, прячась в густой листве высоких деревьев. Бой был тяжелым, и чужеземцы тоже понесли потери. То там то тут индеец замечал тела белокожих, панцири которых не смогли защитить их от безумной ярости краснокожих воинов.
Чимай подошел к одному из них. Испанец лежал на спине с раскинутыми в стороны руками и искаженным в застывшем крике ртом. Его панцирь на груди был измят многочисленными ударами индейских палиц и копий. Рядом с ним, изогнувшись в предсмертной агонии, застыло тело индейского воина. Его спина была распорота ударом кинжала, но мерт­вые, посиневшие пальцы продолжали сжимать ноги чужеземца. Чимай опустился перед воином на одно колено и прочитал молитву, восхваляя храбреца, пожертвовавшего жизнью, чтобы дать сородичам возможность прикончить врага. Чуть поодаль нашел свою смерть еще один чужеземец, и тела нескольких майя, валявшиеся вокруг него, говорили о жестокой схватке. Чимай поднялся, сжимая кулаки в приступе бессильного гнева. Слишком много жизней уносили столкновения с белыми бойцами. Он посмотрел в сторону догоравшей деревушки, и в этот момент длинная стрела ударила в землю около его ног.
Чимай сделал шаг в сторону стены джунглей, скрывавшей невидимого стрелка, развел руки в стороны ладонями наружу и крикнул:
— Мы чонтали! Мы преследуем чужеземцев!
Заросли расступились, и из них вышел молодой воин, сжимающий в руке лук. Его тело покрывала свежая кровь, струившаяся из многочисленных порезов, перепачканные волосы липкими прядями рассыпались по плечам, а по лицу причудливыми узорами растекались остатки боевой раскраски.
— Я Кин, — крикнул он в ответ. — Батаб этой деревни.
Следом за ним из зарослей постепенно начали выходить люди — сперва десятка три воинов, затем женщины, старики и дети. Чимай и его товарищ Чан-Пель остались стоять на месте, а Кин в сопровождении нескольких воинов двинулся им навстречу. Когда они оказались в нескольких метрах друг от друга, Кин поднял руку и произнес:
— Я приветствую вас, братья чонтали, на моей земле. — Он стоял прямо, гордо вскинув голову, но Чимай ясно видел скорбь в его глазах, которую тот пытался скрыть от него. — Мне жаль, что я не могу принять вас в своем доме. Его больше нет. Чужеземцы сожгли его. Мы накормим вас и дадим новую одежду. Но сперва нам нужно похоронить погибших. Мой человек позаботится о вас, — Кин указал на высокого, мускулистого воина, стоявшего рядом с ним. Лицо его пересекал ужасный шрам, половина носа была полностью срезана, а щека распорота так, что кусок кожи свисал вниз, обнажая поломанные зубы. Сгустки запекшийся крови покрывали его грудь и плечо со стороны страшного пореза. Он крепко сжимал рукоять тяжелой дубинки и, казалось, вовсе не замечал своей раны. Воин сделал шаг вперед и сказал:
— Мое имя Ах-Той[1]. Идите за мной. — Кровь снова потекла из разорванной щеки, капая на обнаженную грудь. Он поднял руку и прикоснулся к лицу, поправляя свисавшую кожу, затем посмотрел на окро­вавленные пальцы и, ухмыляясь, добавил: — Я убил того, кто сделал это, и зверя, на котором он ездил верхом, тоже. Идем.
Чимай и Чан-Пель последовали за ним в сторону сожженной деревни. Мимо проходили люди, укрывавшиеся прежде в джунглях. Они шли маленькими группами, склонив головы и тихо подвывая, по лицам их текли слезы. Только испуганные дети плакали навзрыд, не скрывая своих чувств, но взрослые сдерживались, насколько хватало сил. Придет ночь, и тогда по обычаю они смогут дать волю своим эмоциям. Некоторые шли сами, других вели под руки или несли на сделанных наспех носилках из двух жердей, перетянутых плотной материей. Сгорбленный старик с отрубленной рукой, женщина с отрезанной грудью и распоротыми гениталиями, мальчик, из бедра которого была вырвана плоть клыками натасканного на людей пса… Чимай сжал челюсти так, что заскрежетали зубы, не в силах бороться с нахлынувшей яростью. Молодая мать, нежно прижимающая к себе мертвого младенца месяцев трех от роду, прошла мимо него. Ее глаза смотрели вперед, но в них не было жизни. Она шла не разбирая пути, спотыкалась и падала на колени, затем вставала и шла дальше. Какая-то старуха обняла ее за плечи и мягко попыталась взять из ее рук тело младенца, но женщина еще крепче прижала его к себе и зарыдала.
Чимай остановился, закрыл глаза:
— Ицамна, Бог Неба, обитающий на облаках! — его губы шевелились в беззвучной мольбе. — Порази белокожих демонов силой своей или надели меня силой наказать их. Пакок, Бог Войны, несущий ужас! Укрепи меня, направь мою руку в смертельном ударе, карающем демонов с заросшими волосами лицами!
Кто-то положил ему руку на плечо, и Чимай открыл глаза. Ах-Той внимательно смотрел на него, немного склонив голову вбок:
— Мы тоже убиваем на войне своих врагов. — Кровавая пена запузырилась из разорванной щеки, когда он заговорил. — Но мы не режем всех подряд. Я видел, как сражались белокожие чужаки. Они сильны, словно демоны Подземного мира, и убивают они с наслаждением. Им нравится убивать. — Глаза Ах-Тойя сверкнули. — Они пришли с запада, как и вы, но пришли как враги, захватив на тропе отца Кина. Мы вышли им навстречу, чтобы защитить людей и деревню. Сперва белокожие выпустили металлические стрелы из странных луков. Эти стрелы легко пронзали щиты и панцири воинов. А наши стрелы оказались не способны пробить их сверкающие панцири. Затем они врезались в наши ряды на своих длинноногих зверях, сбивая на землю попадавшихся на пути бойцов. Их оружие легко разрубало воинов на куски, а наши копья и палицы были бессильны и не причиняли им вреда. Мы храбро сражались, но вскоре нам пришлось отступать. Звери, на которых ездят чужаки, быстры, как олени, и белокожие нагоняли тех, кто не мог оказать сопротивления, и хватали их.
Подошедшая старуха протянула чонталям плошки с маисовой мукой, разведенной небольшим количеством воды. Ах-Той предложил им сесть на землю и поесть. Чимай пальцами зачерпнул горсть маисовой кашицы, отправил ее себе в рот. Люди сносили трупы погибших сородичей на край деревни и тушили догорающие хижины водой из озера. Ах-Той повернулся, отошел к старухе, которая ожидала его чуть поодаль, и сел рядом с ней на землю. Женщина развернула небольшой сверток, вытащила из него пару кусков домотканой материи, костяную иглу, длинную нить и несколько корешков. Промокнув материей кровь с лица раненого, старуха быстрыми, уверенными движениями сшила его разорванную щеку, прокалывая кожу иглой, после чего разжевала один из корешков и сплюнула его себе на ладонь. Произнеся несколько заклинаний, она осторожно втерла полученное зелье в рану, после чего четырежды дунула на нее. Торопливо замотав сверток, старуха встала и твердым шагом направилась к толпившимся у догорающей деревни людям. У нее еще было много работы. Ах-Той вернулся к чонталям, присел около них на корточки и продолжил:
— Белокожие схватили нескольких женщин и детей. Одних повесили, других замучили пытками или затравили собаками. Мы ничего не могли поделать. Когда мы проведем соответствующие обряды над телами погибших, Кин соберет воинов и отправится в погоню. Мы отомстим или погибнем. А пока отдыхайте. Силы вам потребуются.


[1] Ах-Той (майя-чонтали) - Паук.

Реклама
 
 
Сегодня посетителей 1 посетителей (19 хитов) здесь!
=> Тебе нужна собственная страница в интернете? Тогда нажимай сюда! <=
design by mike. all right reserved 2008. mikefender@mail.ru